Риск-ориентированный подход: управлять вчерашним риском или ориентироваться в опасностях будущего?

Александр Иванович Гражданкин, зав. отделом системного анализа безопасности Научно-технического центра исследований проблем промышленной безопасности, доктор технических наук

 

Неологизм «риск-ориентированный» призван заменить поистрепавшееся «управление риском». Дословно «риск-ориентированный» означает ориентирование в жизненных опасностях. От их происхождения и специфики реализации зависят и способы их измерения (оценка риска), и предупреждения (обеспечение безопасности). Адаптация к опасностям – одна из важных функций для жизни, – и в природе, и в культуре. Не риск-ориентированная жизнедеятельность невозможна ни в тайге, ни в обществе – она смертельно опасна.

Когда говорят о риске, важно не забывать, что это понятие относительно молодое, широкое и многозначное. Для подобных терминов значим описательный контекст употребления. Без этого яркие словообразования со словом риск (управление, менеджмент, принятие и др.) остаются напыщенной бессмыслицей. Чаще под «риском» понимают саму «опасность», но в ее крайней, угрожающей форме. Иногда акцентируют на неопределенности наступления непонятных событий в будущем – основных угроз уже известной деятельности, т.е. заменяют словом «риск» понятие «неопределенность», но в его негативной коннотации. Приятные неожиданности риском не называют, подразумевают только негатив. В быту «риск» – это противоположность «счастливой случайности».

Современный человек живет «в трех мирах» – в мире природы, техники и людей, в т.ч. и поэтому в науке обычно выделяют естественные, технические и гуманитарные знания. В этих «мирах» возникают основные опасности и вызревают ключевые угрозы жизнеспособности больших социо-технических систем, посредством которых человек может существовать в длинном времени. Обычно выделяют и отдельно исследуют природные, техногенные и антропогенные (социальные) опасности. Накопление знаний и представлений о таких опасностях («карты опасностей») позволяют создавать и обслуживать соответствующие защитные системы обеспечения безопасности. Например, сфера промышленной безопасности – типичный защитный ответ технической культуры на угрозы аварийности и травматизма – теневой стороны благ промышленного производства.

Законодательство о промышленной безопасности имеется в той или иной форме во всех промышленно развитых странах. Такое регулирование вынуждены были взваливать на свои плечи именно государственные органы после эйфории от благ промышленной революции XVIII–XX вв. Тогда ископаемый уголь стал основной энергетической базой индустриализации, а угледобыча источником первых крупных промышленных аварий. Первые акты о безопасности появились в Англии в XIX в. после череды тяжелейших социально значимых аварий в угольных копях. Знаковая техногенная катастрофа была зафиксирована 16 января 1862 г. в английской угольной копи «Hartley» близ г. Нортумберленд – это первая в мире особо крупная угольная авария с гибелью более 200 чел. Массивный чугунный балансир паровой машины-насоса для откачки воды внезапно разрушился (вследствие дефектов литья и усталости металла), и обвалил верх ствола шахты своим обломком. Шахта работала с одним приточно-вытяжным вентиляционным стволом, разделенным на две половины вертикальной герметичной деревянной перемычкой, часть которой была разрушена обломком балансира. Вентиляция в шахте нарушилась и 204 шахтера (мужчины и подростки) задохнулись. После аварии было введено законодательное требование об оборудовании всех шахт двумя стволами. С тех времен мало что поменялось – в индустриальной культуре правила безопасности «пишутся кровью». К сожалению, в последнее время обозначилась тенденция вкрадчивого навешивания ярлыков «устаревших норм» без обсуждения и взвешенной дискуссии, под предлогом снятия с бизнеса «административно-командных барьеров» и саморегулированного «управления риском».

Аварийность и травматизм – мрачные спутники любого индустриального прогресса, и если за ними не следить, то незаметно и быстро деградирует техническая культура страны в целом (не только в промышленности). После шока «очередной» крупной промышленной аварии, страну, допустившую это явление на своей территории, могут вычеркнуть из клуба «цивилизованных промышленно-развитых стран» (или пригрозить изгнанием, и даже непринятием, для тех, кто тянется туда).

С другой стороны, любая промышленная авария – это мощный и трагический источник нового знания о большом классе типичных объектов (невольный «experimentum crucis»). Когда что-то ломается, на изломе вскрывается много нового и неизвестного. Если в индустриальной стране не налажен сбор таких знаний и не осуществляется их последующее защитное применение (а знание – сила), то промышленное развитие в лучшем случае стагнирует, а в пределе может стать периферийным и даже раздавленным, не только значительными материальными ущербами крупных промышленных аварий, но и давлением внешнего рынка, играющего на «плохих новостях».

Вряд ли кто будет отрицать, что Запад прошел свой трагический и неповторимый путь, сначала революционной, а затем последовательной индустриализации (смена технологических укладов). Кровью и потом там были вскрыты целые пласты новых знаний о «темных сторонах прогресса», о червоточинах своей промышленности. Господствующая парадигма Просвещения и веры в Прогресс сделала эти знания «для служебного пользования», поместив их в оболочки очень разных национальных законодательств о предупреждении аварийности и травматизма.

Незападные промышленные страны вынуждены были проходить, как правило, сжатую форсированную индустриализацию. Ее часто путают с «догоняющей». Но догнать Прогресс невозможно. Приходится, как отмечал М. Вебер, «одновременно и догонять, и убегать». Бесперспективно здесь имитировать опыт промышленных аварий, бывших характерными в зарубежном промышленном развитии. На разных путях индустриализации набиваются совершено разные «шишки» и извлекаются свои уроки. Никто не спорит, сходства, безусловно, есть, но более фундаментальны различия, которые в сфере обеспечения безопасности концентрируются в «непреодолимых» запретах, налагаемых законодательством на промышленную деятельность. Если эти запреты почерпнуты из инструкции для другой «промышленной машины», то наивно и опасно верить, что «Запорожец» превратиться в «Мерседес», хотя формальных сходств у них предостаточно.

Практически все термины со словом «риск» приходят сегодня в технические науки из западного финансово-экономического словаря. Через столетие в известном споре начала ХХ-го века между великими социологами М. Вебером и Г. Зиммелем о путях развития капитализма прав пока оказался последний – главными социальными институтами современного общества стали не промышленное предприятие и университет, а биржа и банк. Последние и порождают экономоцентричную идеологему «управления риском». Буквальное приложение известных финансовых и бизнес операций по «управлению риском» вряд ли даст долгосрочные удовлетворительные результаты, например, в промышленной безопасности. Сегодня слишком хорошо известны итоги масштабного использования господствующей методологии управления риском в финансах и бизнесе. Полчища риск-менеджеров, вооруженных новейшими риск-знаниями и технологиями, невозмутимо ведут глобальную экономику от одного кризиса к другому.

Иными словами нельзя нести представления об опасностях с рынка в производство. Разные там опасности, и разные способы обращения с ними. Распространенные сегодня экономоцентричные риск-стандарты вовсе не универсальны, их имитации не подходят для технической и производственной сферы безопасности.

В любом обсуждении безопасности, всегда явно или неявно проявляется более фундаментальный вопрос об опасностях. Если нет опасностей, или они не поняты, не описаны, не восприняты, то никто не будет вспоминать и заботиться о безопасности чего- или кого-либо. Опасность стоит в ряду важнейших понятий (напр., жизнь, атом, человек и т.п.), которым не удается дать исчерпывающее гостированное определение на все случаи и времена.

Обычно тогда более подробно описывают «внешний» контекст, сцепленного с понятием явления, – фокусируют взгляд, формируют более определенные очертания, пределы и стороны его рассмотрения, совокупное описание которых для краткости и обозначают емким словом, как знаком понятия. На данном пути часто возникают мыслительные недоразумения и сбои, когда понятию, либо какому-то свойству, приписывают самостоятельное существование вместо или наряду с исходным явлением (гипостазирование), или ищут единственную понятийную сущность, полностью замещающую явление и объясняющую все его свойства (эссенциализм).

И гипостазирование и эссенциализм отчетливо проявились в новейшей риск-терминологии в области промышленной безопасности. Так «техногенному риску» зачастую приписывают самостоятельное существование в виде тайнопознаваемого квази‑объекта, заключающего в себе эссенцию из техники, денег и смерти. В реальности существуют материальные опасные производственные объекты, а их отличительное свойство «опасность аварии» вполне изучаемо.

С начала промышленных революций XVII-XIX вв. и до наших дней в индустриальных странах явление аварийности наблюдается на производстве эмпирически. Промышленные аварии имеют свою историю и динамику характерных особенностей. Основные из них – сравнительная с жизненным циклом производства редкость аварий и значительный разброс масштабов последствий.

Здесь полезно кратко проследить, в чем сходства и различия сфер охраны труда и промышленной безопасности.

И охрана труда, и промышленная безопасность  – защитные средства технической культуры от техногенных и социальных угроз и опасностей человека работающего. Исторически охрана труда возникла гораздо раньше промышленной безопасности (еще Маркс писал о жестокости «неохраняемого» труда в английских угольных копях). Проблемы промышленной безопасности проявились в зрелом индустриализме в 70-80-х годах прошлого века, вместе с обнажившимися угрозами крупных промышленных аварий.

Главный объект исследований и приложений знаний и опыта охраны труда – человек на производстве в окружении техногенных опасностей. В сфере промышленной безопасности объект наблюдения, заботы, контроля и надзора – большая технико-социальная система, опасный производственный объект. Образно можно сказать, что охрана труда не выходит за границы рабочей среды трудящегося, а сфера промышленной безопасности в острых аварийных фазах даже выходит за рамки опасного производства (например, в медийное пространство). Это хорошо видно в постсоветских странах на примерах ломки «коллективного» общественного сознания и внедрения «индивидуализма». Государственная забота об охране труда человека отбрасывается как «регрессивный патернализм» – индивид сам должен бороться за свои права, включая право на безопасный труд. В рыночной экономике труд такой же товар, как деньги и земля. В открытом рынке безопасный труд – неконкурентоспособный и призрачный товар-фантом, предмет идеологизированных спекуляций о «прогрессе человечества». Муляж безопасного труда лежит на сверкающей западной витрине, а основные материальные блага создаются в подсобке конкурентоспособным дешевым и небезопасным китайским трудом (а теперь и российским, казахским, украинским и т.д. – дешевеющим за опасность). Западные же достижения в охране труда – следствие хорошо изученного процесса обуржуазивания передовых рабочих. Первый мир перенес бремя издержек опасного труда не внешний «пролетариат» третьего мира, а теперь и на бывш. второй мир. Более того, часть трудовых ресурсов вообще оказалась не нужна «глобальному рынку» – возникли «общности, которые нет смысла эксплуатировать». В охране их труда вообще нет проблемы – труд не нужен как таковой, даже без ISO.

В современных постсоветских странах локальные техногенные производственные опасности поглощаются на низовом уровне наемным персоналом. Деклассированные работники не в состоянии не то что отстоять, но даже заявить о своем праве на безопасный труд. Охрана труда бизнесом – гротескная карикатура. В силу фундаментальных противоречий буксуют перманентные реформы по превращению охраны труда в «государственную услугу». Рожденная в СССР охрана труда доживает свой век в «проклятом наследии» настоящего. Недавняя спецоценка условий труда – ее естественная кома.

В другом масштабе стоит проблема обеспечения промышленной безопасности. Опасности и угрозы крупных аварий захватывают не только персонал, но быстро распространяются и вне предприятия, и даже за границы стран. Напор информационной аварийной огласки ударяет не столько по бизнесу, сколько по статусу и престижу государства. Поэтому все страны усиливают государственный надзор в сфере промышленной безопасности (удачно или неудачно – другой вопрос). Насаждаемый отказ от госфункций защиты от промышленных опасностей в современном жизнеустроении – признак регресса. Запад вытесняет опасные производства на обочину безопасного хайвэя первого мира, Китай вводит смертную казнь за аварии на шахтах, а страны растворяющегося второго мира отказываются от госрегулирования и расхищают свое безопасное прошлое.

Конкурирующий за дешевизну труд в постсоветском пространстве не способен раскошелиться на собственную охрану. Почему, зачем, как, от чего и кого необходимо охранять труд – риторические вопросы и для трудящихся, и для остатков госслужб по охране труда. Вроде бы все ясно, а что именно следует охранять не понятно. На советских представлениях об охране труда в антисоветских условиях быстро пойдешь с протянутой рукой, и протянешь ноги. А невидимая рука рынка умело «охраняет» труд глянцевой рекламой рукавиц, респираторов и белых тапочек-бахил.

Опасность промышленных аварий обычно осознают по проявлениям тяжелых ущербов, возможности или угроз их причинения. Если бы в промышленности не наблюдались крупные аварии, то их опасность достаточно сложно было бы обосновать из теоретических предположений. Без трагических фактов крупных аварий никто б не стал всерьез обсуждать проблему обеспечения безопасности, принимать решения и выделять средства на предупреждение промышленных аварий.

Когда полагают (неважно – из знания или невежества), что негатив от проявления опасности не может превысить некого жизненно важного уровня, то вопрос о предупреждении угроз и об обеспечении безопасности трудно даже поставить.

И наоборот, если сохранилась коллективная память о массовых страданиях (неважно физических или моральных), то успокаивающие суждения – «было давно, не было, не может быть, никогда не будет» – отвергаются как демагогия, а системы безопасности создаются и обслуживаются даже вопреки показателям экономической эффективности.

Большинство людей лично не сталкивается ни с промышленными авариями, ни с их жертвами. Доминирующий настрой на «бесконечность» прогресса индустриальной культуры, спотыкаясь о «непонятные» аварии, вызывает всплеск коллективных технофобий – массовых страхов неадекватных размерам угроз. Порожденные крупными авариями социальные волнения и коллективные страхи по своему масштабу и значимости последствий могут существенно превышать прямые людские и материальные потери от промышленных аварий. Так растиражированный СМИ образ десятка замазученных пеликанов легко растопчет любую нефтяную компанию со всем ее ворохом экологических сертификатов по ISO 14000.

Впервые поставарийные социо-технические угрозы для доминирующей индустриальной культуры были обнаружены и изучены в западных странах в 70-80-е годы прошлого века. Крупные промышленные аварии на пике промышленного расцвета стали предвестниками кризиса более чем трехвекового господства классического индустриализма и «трамплинами» катастрофического зарождения постиндустриализма. 

Долгосрочное решение выхода из индустриального кризиса обычно ищут в футурологии постиндустриального общества (у нас часто путают с безиндустриальностью).

Крупные промышленные аварии стали осознаваться «авариями модерна», а постиндустриальное будущее по известным шаблонам «информационного общества» (information society) или «общества знания» (knowledge society) даже заполучило в 1990-е гг. от У. Бека и Э. Гидденса ярлык «risk society» (у нас обычно гипостазированно переводят как «общество риска»). 

На переходный период к «обществу риска» на Западе для тактических целей успокоения (или устрашения) населения разработана и вполне успешно применяется специальная социо-инженерная технология «управления риском». Речь идет о социо-инженерном контроле за коллективными технострахами обывателей в кризисных условиях индустриализма.

В современной России более сложный случай. Имитация «управления риском» из западных учебников оказалась малопродуктивной: крупные аварии времен реформ, сигнализировавшие об угрозах индустриального регресса, тонули в апатии беспромышленного существования, несмотря на попытки СМИ разжечь технофобии по западному образцу.

В России наукообразное словосочетание «управление риском» слишком глубоко уже вжилось в технократический язык, чтобы ставить под сомнение его буквальный смысл. Ведь известно, что управляют обычно объектами или процессами, но никто пока не показал, что «риск» – это такой-то объект или процесс с такими-то свойствами. «Управление риском» – плод обыденного эссенциализма, когда риск, как одна из многих характеристик опасного явления, воображается как главная самостоятельная сущность, в тень которого оттесняются исходные опасные явления.

Понятие «риск» (точнее «риск аварии») в контексте промышленной безопасности понимается как один из многих измеримых индикаторов, характеризующих отличительное свойство производственных объектов, а именно – опасность аварий. Риск – это мера опасности, а риск аварии – показатель опасности аварии (примерно также как масса – это мера свойства «инертности» тел, а вовсе не сама инертность – способность тел сохранять прямолинейное равномерное движение. Масса «в кг» показывает насколько велика инертность тела, а риск показывает насколько велика опасность аварии производственного объекта).

В риск-ориентированном подходе в сфере промышленной безопасности различают как манипулятивное «управление риском», так и организационно-техническое управление самим опасным объектом, а не его тенью «риска». Любой ответственный водитель управляет автомобилем, а не стрелкой спидометра, хотя она и указывает на опасности скоростного режима. В тени незнания «привычных» опасных явлений могут скрываться иные невидимые опасности и неведомые прежде угрозы.

То что, риск кем-то и как-то (и даже очень правильно и точно) оценен еще ничего не говорит о безопасности. Еще нужны критерии, указывающие пограничные области, например, безопасного и угрожающих состояний опасных объектов (и во времени и в пространстве, например, на срок эксплуатации и в каком-то месте производственной площадки или прилегающей селитебной зоны). Задача нормирования опасностей по риск-шкале всегда вызывает большие дискуссии. Нормирование приемлемости чего-то (например, масштаба аварийных угроз) – это вовсе не сложновычислительный математический процесс, а плохоформализуемая ценностная проблема. У нас зачастую ее представляют сугубо технократически: пусть некто (зарубежный стандарт, законодатель, научный авторитет, профессиональное сообщество) установить грань приемлемости «смерти индивида», наука освятит «правильность расчета», и тогда останется лишь установить административную процедуру соответствия расчетов риска этому значению – и сразу безопасность наладится. Это распространенное квазинаучное, но ошибочное представление (зря его приписывают науке, оно скорее из мистики). Обеспечение безопасности – это всегда пограничный вопрос между «потом и кровью» (трудом и несчастиями). Эта граница не может быть установлена раз и навсегда – слишком быстро меняется и труд (новые технологии), и представления о бедствиях (образы и реальность страданий). Если какая-то влиятельная инстанция (например, от реформаторов или революционеров) вдруг требует закрепить на законодательном уровне точечное значение приемлемого риска гибели абстрактного индивида (обычно с успокаивающим прогнозом на миллионы лет вперед), то нужно срочно готовиться к росту опасностей реальной гибели вполне конкретных людей уже в ближайшее десятилетие. Реформы приятно начинать и легко бросать (ну не получилось, бывает), а их неприятные последствия приходится преодолевать всем и долго.

За более чем четверть века реформ 1991-2018 гг. недовложения в основной капитал промышленности РФ (по уровню 1990 г.) составили ок. 74,5 трлн руб. (1,1 трлн долл. США). Для сравнения, это составляет более 80% объема ВВП России за 2018 г. или на 35% выше совокупной стоимости всех минеральных и энергетических ресурсов России (нефть, газ, золото, медь, железная руда, уголь энергетический и бурый, алмазы), которая на начало 2018 г. оценивалась Минприроды РФ в 55,2 трлн руб.

В конце 2010-х гг. по объему инвестиций в промышленность РФ находится на уровне РСФСР конца 1980-х гг. – индустриальная Россия отброшена в инвестиционный климат 30-летней давности.

В 1990-е гг. соответственно сокращению инвестиций были свернуты и программы модернизации основных фондов промышленности. Тогда до беспрецедентно низкого уровня упал (с 7 до 2%) показатель ввода в действие новых основных фондов, и началось их быстрое старение.

В среднем в 1992-2004 гг. коэффициент воспроизводства был 0,34%, т.е. с такими темпами цикл обновления материально-технической базы промышленности составлял более 290 лет. В 2005-2017 гг. (после смены методики подсчета ввода в действие) коэффициент воспроизводства основных фондов промышленности вышел на уровень 4,8%, т.е. на 20-летний цикл обновления, как в конце 1980-х гг. За 20 лет без реформ промышленность России уже бы полностью переобновила свою материально-техническую базу, с реформами же промышленное обновление откладывается еще на 20 лет (а если исключить «методический скачок пересчета», то – на 65 лет).

Таким образом, реформа сопровождается регрессом материально-технической базы производства. При среднем за 2008-2017 гг. темпе обновления 2,5% в год (без учета смены методики подсчета в 2005 г.) основные фонды промышленности, включая сооружения, машины и оборудование, должны работать до их замены 40 лет. Это равносильно ползучей ликвидации промышленности России.

В значительно деиндустриализованной России не будет смысла пусть даже вульгарно «управлять риском» в охране труда и промышленной безопасности. Возможная реиндустриализация быстро обнажит скрытые «инвестиционным климатом» промышленные угрозы, которые могут буквально похоронить в тяжелых авариях все самые благие начинания (это уже хорошо заметно в космической отрасли РФ). Новая технологическая модернизация в России должна отличатся от прежних прежде всего инновационной безопасностью технологических процессов.

Учиться обнаруживать вызревающие будущие опасности в «рискованной тени» – в этом видится содержательный смысл отечественного риск-ориентированного подхода. Перефразируя известное изречение, можно сказать, что ученье опасностей – свет безопасности, а неученье угроз – тьма риска будущих бедствий.

#ffebba